Profile

v_chorny: (Default)
v_chorny

January 2015

S M T W T F S
    123
45 678 910
11 121314151617
18192021222324
25262728293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
v_chorny: (Default)
Не знаю как это словами передать, но когда взрощенное тобою живое существо начинает болеть (человекам - молчать, дети могут говорить), это тяжко. Собакин второй день подряд молча идет гулять, не скачет и не ест окрестных овчарок, это настораживает. Учитывая что болевой порог у такс весьма высок, боюсь представить как собакину хуёво. Ветеринары говорят все как один -"это старость", да в пизду. Если живодрыст 4 дня назад гонял как картинг-кар и ел всю окрестную фауну...
Короче грущу я. И мой лучший друг валяется и пукает под ногами. 
И все равно грустит, десятилетнее таксо, мать твою, не дай бог (ничего что с маленькой буквы?) мне без него весьма плохо будет, ЫХ...
v_chorny: (Default)
9 часов утра , в офисе никого. Хоть голышом бегай, хоть проституток заказывай. Тоска, мля, скучно и выпить не с кем(
А еще заваривал чай  (в кой-то веки пью чай с утра) и уронил пакетик на удлиннитель, в котором живет злой дядя Ток, размером в 220 вольт и суровый, сука, как товарищ Берия.
Вот что за непруха третьего-то января, а?
v_chorny: (Default)
 …. Свет … как-же больно смотреть на свет…
Перед лицом проносились пятна мертвого искусственного света и кинжалами резали глаза
- еще… да сколько-же тут этих светляков… приподнимаю голову… боль и… темнота

Сашку везли на ржавой госпитальной каталке в операционную. Санитары медленно вкатили носилки в мрачную комнату с двумя видавшими виды операционными столами.
- блядь, поспать не дадут - прохрипел полковник хирург с лицом мясника и пропойцы затем лихо натянул замызганный халат.
где-ж они это мясо берут
– разбуженная медсестра включила ромашку, -ну, с Богом..

*********
Снег валил тяжёлыми мокрыми хлопьями. В неживом, обморочно-жёлтом свете фонарей стремительно летящие хлопья сливались в сплошные линии. Казалось, множество тонких тросов было натянуто между низким, грязным небом и крохотным пятачком двора, посреди которого и стоял сейчас Иваныч.

Облезлая кроличья шапка его съехала на затылок, обнажила плешивую голову. Снег падал на лоб и лицо, застревал в колючей недельной щетине на щеках и остреньком подбородке. Ветхое короткое пальто было застёгнуто лишь на нижнюю, уцелевшую пуговицу. Плечи и спина намокли, отяжелели от снега. Из-под скрученного в верёвку шарфа выглядывал воротник пиджака.
В правой руке Иваныч держал ополовиненную чекушку. Глаза его, слезясь и беспрерывно моргая, шарили поверх крыш тёмно-серых хрущёвок, окружавших двор с четырёх сторон.
Больше во дворе не было ни души.
Иваныч запрокинул голову и отхлебнул, дёргая кадыком, прямо из горлышка. Шумно выдохнул, спрятал чекушку в карман пальто. Засопев, понюхал левый кулак. Развёл руками, обращаясь к тепло и уютно светящимся окнам домов:
- Так вот вышло...

Иваныч снова перевёл взгляд на желтоватое небо. Прищурился, словно пытаясь разобрать что-то сквозь зыбкую пелену снегопада. Телевизионные антены на крыше его дома чернели угрюмыми крестами.
- Что ж ты так... Теперь что я... зачем же, а? - опустив голову, Иваныч махнул рукой и пошатываясь, побрёл в сторону проспекта.

************


Оперировали больше двух часов. Сложные переломы двух ног, ушиб головного мозга, и огромная гематома на голове. Сердобольная санитарка уж было сказала что «отмучался сердешный», ан-нет… кардиограф продолжал настойчиво пищать обозначая биение сердца.
- в палату нахуй - выплюнул военврач и пошел допивать свою суточную норму спирта, спать хотелось смертельно, но до конца дежурства оставалось не больше двух часов.

Мучить себя еще одним пробуждением не хотелось, да и этот еще, не жилец ведь, а дежурство с покойником сдавать никто не хочет.
Старый военный госпиталь никогда не славился теплотой и гостеприимством. Помнили еще толстые саманные стены времена Пирогова и крики раненых в Крымской войне. Лечили тогда просто, и ампутированную конечность просто прижигали кипящим маслом, выжил – молодец, не вытерпел – так тому и быть. Боль и страдание навсегда впитались в это здание. Серые потолки, забывшие что такое побелка, презрительно смотрели сверху на полуживых и наполовину целых пациентов.
Сашке повезло, молодой организм выкарабкался, но всем вокруг казалось что ему было все равно.

***********

Дёргаясь и покачиваясь, автобус тащился по проспекту.
- Оплачиваем за проезд. Проездные предъявляем. Передняя площадка! У всех билеты? Платим проезд!
По салону, пробираясь сквозь мокрые куртки и дублёнки, энергично двигалась кондукторша.
Иваныч спохватился, переложил чекушку из одной руки в другую, полез во внутренний карман. Весь сгорбившись, порылся в нём и вытащил замусоленную книжицу. Из “пенсионки”, светло мелькнув, выпал небольшой прямоугольник и исчез в мокрой темноте под ногами.

- Дед, упало, кажись, чего...
- А? - повертел головой Иваныч.
Один из стоявших рядом компанией мужиков, плотный усач в вязанной шапочке, указал взглядом на пол:
- Упало, говорю, у тебя что-то.
Его товарищ, длинный и худой, растянул тонкие губы:
- Да у него давным давно всё уже упало. И отпало!
Компания заржала. Мужики отвернулись.
Иваныч непонимающе посмотрел по сторонам. Глянул на книжицу.
- Ах, ты, Господи!.. Щас, щас... - Иваныч торопливо присел, шаря свободной рукой по мокрому железу. Перед глазами топтались во множестве грязные ботинки. Тусклый свет автобусных ламп почти не доставал до пола.

- Щас, щас... - выронив чекушку, Иваныч опустился на колени, и принялся ощупывать пол обеими руками. Стоявшие рядом принялись ворчать и пихать его коленями. Несколько раз Иванычу наступили на пальцы. Кто-то ткнул ему сумкой в лицо.

Иваныч не чувствовал ничего. Лишь когда заметил под чьим-то большим, в соляных разводах башмаком уголок фотокарточки, тогда лишь ощутил саднящую боль в протянутых к ней озябших пальцах.

**********

Сашка, или как его стали называть еще в учебке Молчун стал понемногу сам ходить по палате. Сперва потихоньку, почти всем весом опираясь руками на спинки госпитальных кроватей. Потом из кладовки достали ему костыли.
Обычно шумные и говорливые солдаты – срочники сразу замолкали когда он входил в палату. И никто не мог объяснить почему. Росту вроде не исполинского, без чинов-званий, простой, такой-же как и все рядовой, но все равно молчали.

Какой то странный дикий огонь блестел в его глазах, первобытная ненависть и дикая жажда жизни.
Одних это пугало, другим вселяло спокойствие, третьих безумно раздражало.
Сильных людей или любят или ненавидят. Так повелось испокон веков.

*********


- Мужчина, у вас что за проезд? - раздался над ним резкий голос с южным акцентом.
Бережно прижимая к груди раскисший прямоугольничек, Иваныч распрямился и встретился глазами с кондукторшей. Та, быстро его оглядев, потеряла к нему интерес и стала протискиваться дальше.
- Пенсионный у меня, - растерянно ощупывая карманы, сообщил Иваныч.
- Вижу, - на секунду обернулась кондукторша.
Ввинчиваясь в плотную стену пассажирских тел, двинулась дальше.
Вложив фотографию в пенсионную книжку, Иваныч снова, вытянув вперёд шею и ссутулившись, полез в пальто. Спрятал свои бумаги и принялся охлопывать карманы в поисках “маленькой”. Опять нагнулся. Его слегка тряхнули за воротник.
- Дед, стой спокойно! Заебал уже! И крутится, и крутится, и шарится всё чего-то, блядь, без остановки...


*********

Через месяц у Сашки поднялась температура. Два дня ходил молча, на третий, не дойдя до столовой упал прямо посреди больничного коридора. Левая штанина больничной пижамы окрасилась красно-коричневым пятном.
- Светка, сука, хули стоишь, блядь? – окрик дежурного хирурга вихрем сорвал с места постовую медсестру.
- Быстро этого гаврика на стол, мухой!!!, хули расселись? Помогай давай! – орал полковник на ходячих больный….
Три часа операции, чистим, моем…
- не лезь, не видишь сосуд сдесь, лось ты криворукий….

Как объяснили Александру потом, синегнойную бактерию могли занести во время одной из многочисленных перевязок. Развивается долго, протекает вяло, вот и не заметили…
Кто занес… как занес… а какая разница, чай не Мюнхенская клиника, а солдат… а что солдат, ему все одно.
- Не боись, до свадьбы заживет – подбадривали его на обходе дежурные врачи.
Правда сдыдливо прятали глаза, и старались поменьше дышать спиртовым перегаром.
- не дрейфь, паря, все будет путем…

*********

В стоячем гадюшнике с романтическим названием “Амадея”, как всегда, было людно и до невозможности накурено. По “Русскому радио” надрывалась какая-то певица, сотрясая развешанные по углам колонки. Глаза Иваныча, и без того красные и слезящиеся, совсем не могли ничего разобрать первые несколько минут. Оглушённый гулом и запахами, Он оторопело стоял у входной двери и мигал.
Иногда его задевали плечом или просто отталкивали в сторону. Иваныч лишь извинялся, кивал головой и бормотал что-то под нос, пожёвывая, по привычке, губами. Наконец, подошёл к заляпанной стойке с освещённой витриной. Отстоял небольшую очередь и оказался перед буфетчицей - толстой раздражённой тёткой в очках и кокошнике.
- Слушаю, - опершись мощными руками о стойку и глядя в сторону, процедила она.

Нащупал пенсионное, выудил его из кармана, достал всё ещё влажную фотографию и протянул её буфетчице.
Та отвела его руку в сторону:
- Мужчина, вы не один у меня. Очередь не задерживайте. Что брать будете?..
- Дед, ну чё ты непонятливый такой? Не держи людей. Труба горит и водка стынет! Бери и отваливай! - сипло пролаяли ему над самым ухом.

От испуга Иваныч засуетился, выронил шапку, нагнулся, поднял её, уже совершенно грязную. Торопливо спрятал фотографию и положил на треснутое блюдечко перед собой сто рублей:
- Мне бы... Беленькой, подешевле что, грамм сто... Давай, доча, сто пятьдесят сразу... И бутербродик какой, если есть...
- С сёмгой, с ветчиной, с сельдью и сыром, - с ненавистью уже произнесла буфетчица.
- С селёдочкой, хорошо, давайте, - согласно закивал Иваныч. Получив белый пластиковый стаканчик с отдающей ацетоном водкой и завёрнутый в тонкую плёнку бутерброд, Иваныч отошёл от стойки и оглядел зал.
За половиной из дюжины столиков кафешки переминались, горланя и размахивая руками, хозяева местного рынка - одетые во всё чёрное, черноволосые, черноглазые и черноусые хачики. К этим Иванычу идти не хотелось, и он подошёл, бочком как-то, к столику у ближней стены. За ним, разделённые между собой бутылкой, стояли двое приличного, как показалось Иванычу, вида парней.
- Не помешаю, ребят? - Иваныч вопросительно кивнул на их столик и сделал своим стаканом чокающий жест.
- Иди, иди, отец, других себе найди. У нас дело, ты не обижайся... Разговор важный.
Иваныч понимающе закивал. Отошёл, опять же, бочком. Побродил по залу. Отыскал у окна пустой столик, высокий, чуть ли ему не по подбородок. Поставил стаканчик, развернул, пачкая маслом пальцы, закуску. Глянул в снежную темень за окном, но увидел лишь своё отражение.

*********

Полтора месяца с открытой раной. Сонегнойка – штука коварная, лечится сложно и трудно. Рану каждый день промывали хлорными препаратами, очищенным бензином и капали сумасшедшие дозы антибиотиков. Сашка молчал.
Только глаза стали еще глубже, глубже и темнее. Единственный друг – таракан Митя, пойманный и посаженый в баночку от витаминов исдох. Умер, подлец, не пойми от чего.
Не склонный к сантиментам Сашка отдал банку дежурной санитарке. - Выбросьте, пожалуйста – два слова. И всё.

- Ну что, соколик, поехали, зашьем тебя, будешь как новый! – провозгласил хирург Пал Палыч, и наигранно дал отмашку санитарам – Вывози!

….. как-же больно…. Кожу живьем отрывают от ноги и стягивают края….
Хруст протыкаемой кожи резко отдается во всем теле. Еще стежок… Суки… коновалы, да сколько можно…

Глаза заволокла красная пелена. Сашка потерял сознание.

*********

“Я ли это?” - вдруг подумал Иваныч. Шагнул поближе к окну. Холодея, вгляделся в своё совершенно незнакомое лицо. Вспомнился почему-то жалобный стон автобусной “гармошки”, и Иванычу вдруг нестерпимо, до ломоты в груди, захотелось набрать полные лёгкие горького воздуха забегаловки и, заполнив всё собою, издать громкий, глубокий и печальный крик умирающего кита.

Иваныч прижался морщинистым лбом к стеклу. Отражение надвинулось на него и исчезло. Теперь он мог разглядеть заснеженный проспект с осторожно ползущими автомобилями и тёмными фигурками пешеходов. Видимо, похолодало, снег уже не таял так быстро, но соляные лужи на тротуаре были по прежнему огромны и глубоки. Широко расставляя ноги и поднимаясь на цыпочки, прохожие пробирались к метро.
Заиграла музыка. Не из радио, из памяти своей, давно уже никудышной, услышал вдруг Иваныч что-то до боли знакомое. Отяжелело, заворочалось беспокойно сердце, вспоминая незатейливый детский мотив... Утренник в садике... Баянист... Сашенька в белой рубашке... Иваныч, молодой, в костюме и галстуке... Рядом Надя... “Пусь бегут ниукузе, писиходы па узям...” - пропел в его ушах тонким голоском Саша и пропал в гомоне зала.

********
- Доигрались, блядь, эскулапы? – начальник госпиталя грозовой тучей навис над врачебной коллегией.
- мне теперь из-за вас, пидарасов башку в округе снимут! Совсем ёбнулись?? Бойца потерять в мирное время!?
-… но ведь… невосприимчивось… - невнятно проблеял Пал Палыч – кто-ж знал…
- Кто знал??? Хуй знал! Взять человека и наживую порезать… эскулапы, авицены… хрен с вами.
-пишите!: острая аллергическая реакция неизвестного генеза. Все. Надоело.

********

Иваныч в тот вечер пропил все деньги. Осмелев, подходил к столикам, угощал, проливая на пол и стол, водкой, пытался что-то рассказать или спеть, дважды терял и находил фотокарточку сына. Несколько раз выходил на воздух, жадно подставлял лицо под всё идущий снег, теперь уже мелкий, твёрдый, остро-колючий, тщетно ловил его губами и ладонями.
Мимо, как во сне, беззвучно проходили люди, и тогда Иваныч подпевал песню про пешеходов, и кто-то хлопал его по плечу, смеялся и поздравлял с днём рождения.
Вновь возвращался в уже битком набитый зал, хватал кого-то за одежду, падал на грязный пол и снова поднимался, хлопал глазами в ответ на ругань и тычки...
В конце концов его выволокли под руки из “Амадеи”, протащили к воняющим даже зимой задворкам рынка, и от души отметелив ногами, бросили за гору поломанных деревянных ящиков.
Ушли, возбуждённо посмеиваясь.

Снег перешёл в порывистую, швыряющую целые заряды колких снежинок метель. Иванычу было тепло и не больно. Снег приятно грел его щёку, и где-то издалека, убаюкивающе, снова зазвучала песенка сына.
“Пьилитит вдуг вайшебник в гаубом вейтаёте...”

Саша, он знал это, где-то совсем рядом.
Page generated Jul. 23rd, 2017 12:45 am
Powered by Dreamwidth Studios